Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Смарагды и адаманты не добываются в Астрахани, а лежат на твоем столе, дьяк, – потирал шинкарь окоченевшие с морозу пальцы.

«Соломон не просто разбогател! Он стал сказочно богатым! – понял Тулупов. – И смелый голос, и свобода в поведении, и полнейшая независимость! К нему надобно присмотреться…»

– Что вам угодно, панове? Я к вашим услугам.

– Стоятельны ли камни, Соломон?

– В этом нет сомнения, дьяк. Прикоснитесь мизинцем к этому рубину – теплота потечет по руке. И ваша черная кровь станет красной. Зеленый смарагд надо лизнуть, подержать под языком. Он укрепляет в человеке мудрость. Дохните на сей синий сапфир. Посмотрите через него на пламя свечи, на солнце. Ваши сердца озарятся красотой, благородством и величием. Преобразятся ваши лики. И самые прекрасные женщины мира упадут к вашим ногам рабынями. Адамант дает власть над воинством и даже князьями. Он околдовывает сильных мира сего…

– Увидий, Горлаций-виршеплет! – восхитился шинкарем Меркульев.

Тулупов скривился:

– Я не весьма учен. Понимаю хорошо токмо в сыске и торговле. Скажи мне, Соломон: сколько камней я могу взять за три разграбленных зерновых амбара и ледник с осетриной?

– Бери все камни! – отмахнулся яицкий атаман.

– Амбары разбиты давно, как я понимаю? При смуте?

– Так и есть, Соломон. Зачти долг с наваром! Резы будут велики!

– Все учел, дьяк. Но более вот этих двух самоцветов неможно взять. Очень узе они ценны.

– А я и не возьму больше. Это твой Меркульев полагает, что мы все мздоимцы и уроды. Он сидел здесь и рдел от возможности унизить меня взяткой.

– Видит бог, не было такого! – взмолился атаман.

– Врешь! – бросил гусиное перо дьяк. «Придется тебя отправить на небеси», – подумал Меркульев.

В приказную избу вошел стрелецкий полковник Соломин. Он хлопнул в ладоши, заулыбался. Тулупов понял знак: стрельцы похитили кого-то из казацкой старшины Яика. Умыкнули, чтобы допросить на дыбе. Пленника попытают, убьют и опустят ночью в прорубь, ежли он безвинен. А признается в злом умышлении послов, тогда схватят всех…

– Я тебя, Меркульев, до самой Москвы буду сопровождать с полком стрельцов. Охранять буду твой обоз, – выпятил грудь Соломин.

– Теперича вы надолго повязаны, – заметил ядовито Тулупов.

«Неужели мне скрутят руки? – забеспокоился атаман. – Но ведь за избой казаки наблюдают. Они поскачут на выручь всем полком. И возницы выстроятся войском. И сотня Нечая прорвется за мгновение ока через татарские ворота. А воеводская стража настроена к мятежу. Толпы голодаев и разбойников-молодцов всегда готовы броситься на воеводские хоромы. Астрахань сразу рухнет. Начнутся пожары, грабежи купеческих лавок и богатых амбаров. Нет, не осмелятся меня взять…»

Меркульев рокотал бархатно:

– Мы все на виду, народ открытый. Царю землю великую дарим. Везем рыбу.

Дьяк покручивал засиженную мухами чернильницу… Думал молча: «Хитришь, атаман. А мне привезли донос. Скажи, где хранится утайная казна казацкого войска? Ты рыбку жертвуешь государю всея Руси. Где же твой поклон искренний? Ты идешь не на поклон, а на торг! Надеешься в Москве выменять право на волю. Вор ты и разбойник! Я еще лично отрублю тебе руки и ноги на лобном месте!»

«Сегодня же мы тебя и уберем», – решил атаман.

Тулупов встал, покряхтывая:

– Идите, помойтесь в баньках с дороги. Попарьтесь веничками березовыми. Утешьте души астраханским хмельком. Ждите указ воеводы. А до Москвы вас будет сопровождать полковник Соломин. Прошу любить и жаловать!

Когда гости вышли, дьяк спросил:

– Кого взяли?

– Тимофея Смеющева, есаула.

– Наследили?

– Нет, чисто.

– Как ухитрился?

– Подослали мальчонку с писулькой. Мол, Меркульев закован в колодки. Тот прочитал, вскочил на коня и кинулся через овраг к полку Хорунжего. В овраге мы его и скрутили. Но с трудом. Зарубил он трех стрельцов. Сотнику руку отсек. А когда поднимали на дыбу, убил палача Никодима пинком в висок. Сотник тож помер от потери крови.

– И ты говоришь: чисто!

– Никто не видел.

– Эх, Соломин! Тебе токмо с пушками возиться. Ты взял одного казака, а потерял пять сабель.

– Живьем трудно брать.

– А мертвые сыску не потребны.

– Да он и живой, как мертвец. Ничего не говорит.

– Я допрошу его сам. Мои костоломы грубы и торопливы. У них воры помирают быстро.

– Они задают ему те вопросы, что вы повелели…

…Каменные своды подземелья заплеснели и почернели от сырости и многолетия, от пыточных очагов. В углу темнелась нора. Возле дыры сидела крыса, пошевеливая седыми усиками. Она не боялась палачей, криков и стонов, звона железа в пытошной. Подьячие обычно ласково обращались при допросах к этой известной им и знакомой крысе:

– Здравствуй, Старуха! Что будем делать сегодня? Огоньком вора попытаем? Али клещами? Али пощекочем крюком печень?

Крыса вставала на задние лапки, кланялась, кивала головкой, утирала мордочку. Сотни бунтарей и разбойников были истерзаны при ней до смерти. Сегодня Старуха суетилась, была раздражена. Притащенный для пыток человек разорвал сыромятные стяжки, извернулся и ударил ногой пытчика. Палач лежал мертвый в другом углу. Крыса уже подбегала у нему, обнюхала, заглянула с любопытством в раковину волосатого уха. Крысе не нравился человек, который висел на дыбе. Она раза два подбегала к нему, шипела, скалила зубы.

Тулупова не обрадовало усердие костоломов. Он присел на скамью молча, сердито. Присматривался, слушал:

– Зачем взяли в поход вестовых соколов? – вопрошал подьячий, ломая есаулу колено.

Тимофей Смеющев мычал от боли, обливался соленым потом. Слышался хруст костей, щелканье разрываемых хрящей.

– Разве при этом вопросе потребно было ломать ногу? Большую боль наносить надобно при большом вопросе! – Когда они это поймут?

Подьячие старались. Боялись они Тулупова.

– Где спрятана утайная казна на Яике? Был ли умысел на захват Астрахани? – бабьим голоском спросил другой подьячий, прожигая яицкому гостю живот раскаленным железным прутом.

– Болван! – оттолкнул его Тулупов.

– Опять не угодил, – смутился палач.

Тулупов посмотрел в глаза мученика:

– Подпиши донос, есаул, что Меркульев злоумышляет на царя. И мы тебя отпустим. Повезем в Москву. Тебя осыплют милостями.

Дьяк еще надеялся на чудо. Если бы пленник сделал извет, то можно было бы схватить и Меркульева… Но есаул собрал остаток сил и харкнул прямо в лицо Тулупова кровью и мокрой гарью.

– Поганец! – побагровел дьяк, замахиваясь на Смеющева.

Но он был уже мертв. Никто в этом не сомневался, ибо крыса нырнула в нору. Так было всегда. Крыса улавливала первой, когда у человека останавливалось сердце.

– Старуха ушла, значит, есаул отдал душу богу, – заметил подьячий, трогая Тулупова за рукав кафтана.

– Какая старуха? – глупо спросил дьяк.

– Крыса.

– Ах да. Сегодня я что-то не в себе. Даже не принес Старухе сухаря. Запамятовал.

…На подходе к дому дьяк Тулупов был убит выстрелом из пистоля разбойными людишками. На яицких казаков и Меркульева подозрение не упало. Грабители взяли у дьяка кошель, а казенные бумаги бросили. А в бумагах тех сказка изветная лежала об утайной казацкой казне. Разве мог Меркульев оставить цельным донос на себя?

Утром к воеводе пришел отец Лаврентий. Он ударил посохом привратника, который его задержал. Перепугал у крыльца двух стрельцов проклятием. Толкнул сенную девку с